КУПИТЬ БИЛЕТ
RUS
/ Михаил Казаков: «Партия должна созреть, стать твоей, сказанной от первого лица»

Михаил Казаков: «Партия должна созреть, стать твоей, сказанной от первого лица»

19 НОЯБРЯ 2026

Михаил Казаков: «Партия должна созреть, стать твоей, сказанной от первого лица»

Новый выпуск рубрики «Люди театра» посвящен заслуженному артисту России, народному артисту Татарстана, ведущему солисту оперной труппы ТАГТОиБ имени Мусы Джалиля Михаилу Казакову, который в нынешнем году отметил свой 50-летний юбилей. В беседе с Александрой Гулявцевой Михаил Владимирович рассказал о своем творческом пути, педагогах и особенностях профессии.


– Как начался Ваш путь в музыке?

– Весь мой путь в музыке – сначала в малой музыке, потом в большой – родом из детства. В советские годы была развита художественная самодеятельность, и моя мама принимала в ней активное участие. С детства у неё была страсть к опере. Поступить в серьезное музыкальное учебное заведение у нее не получилось, но у неё был настоящий оперный голос.

С детства я ходил «по закулисьям» домов культуры, когда у мамы были занятия с педагогами из училища. Мне всё это было интересно, как-то всё захватывающе – такая полутеатральная жизнь.

Я родился на родине Ленина. Там проходил сначала Ленинский, потом Апрельский фестиваль, где я услышал множество выдающихся пианистов, певцов, дирижеров. Это был большой бонус к музыкальной школе и общему развитию.

В музыкальное училище я поступил в 14 лет, а в 18 – в консерваторию. Я всегда был каким-то ранним по музыкальному взрослению.

– Было ли в детстве особенно яркое музыкальное впечатление?

– Их было очень много. Я уже упомянул про Ленинский фестиваль, были и абонементы Ульяновского симфонического оркестра, и многое другое. И не из-под палки, а наоборот! Мама всегда устраивала маленький ликбез перед концертами, поэтому я всё воспринимал с большим интересом.

Но самые яркие впечатления, наверное, были от мамы и её голоса – лирико-драматического сопрано. Она пела дома популярные арии. Наверное, через меня она и свою мечту воплощала, хотя никогда об этом не говорила. Мне кажется, в музыке очень важно целенаправленное влияние семьи. Такого, мне кажется, не будет, что ребенок возьмет сам скрипку или сядет за рояль. Даже у Моцарта отец всё-таки заставлял его заниматься, не так ли?

– Ваш папа был связан с музыкой?

– Нет, папа технарь. Но, профессионально оценивая, могу сказать: у него был достаточно зычный голос, баритонисто-басового плана.

– Помните свой первый выход на сцену?

– Это было в Димитровградском музыкальном училище. Я пел «Серенаду Дон Кихота» Кабалевского. Мама была в зале, и что-то я её тогда не сильно впечатлил. Она потом рассказывала, что подумала: «Не будет певца». Естественно, у меня было волнение, мандраж. Мне кажется, нет человека, который выходит на сцену и через это не проходит. Мастерство, понимание профессии приходят только с опытом.

– В Казанскую консерваторию Вы поступили на дирижерско-хоровой факультет. Как потом решили перейти на вокальный?

– Я поступил достаточно рано, в 18 лет, мутация голоса только заканчивалась, серьезной вокальной подготовки еще не было. Хотя мечта о вокальном факультете уже была. На вступительных экзаменах я дирижировал сценой из «Хованщины». Владислав Георгиевич Лукьянов, заведующий кафедрой хорового дирижирования, сказал мне тогда, что я пою, не представляя, о чём. А потом объяснил: бывает «музыка ума» – Моцарт, Бах, Доницетти, а бывает – «музыка живота». Это как раз про Мусоргского. Я до сих пор помню это сравнение и теперь уже своим студентам его передаю. На консультации после этого я начал петь по-другому. Мама была за дверью и, как потом рассказывала, подумала – как мостик от той первой фразы: «Значит, может».

Учась на хоровом факультете, я ходил на отчетные концерты вокальных классов, созерцал вокалистов по коридорам, как-то проникался этой атмосферой… Однажды я заглянул в класс, где занималась Галина Трофимовна Ластовка. Она не терпела вмешательства в процесс, выглянула и строго спросила: «Что вам нужно?» Так мы и познакомились. После этого я стал приходить к ней индивидуально заниматься, а потом поступил на вокальный факультет.

В течение года я совмещал второй курс дирижерско-хорового с первым курсом вокального. Это было адски сложно, и Галина Трофимовна сказала, что нужно определяться с профессией. Вроде специальности смежные, но задачи и психология совершенно разные: у вокалиста воспитывается личность, которая заполняет пространство, а хор – это коллективное творчество. Я остался на вокальном.

– Как повлияла на Вас Галина Трофимовна как педагог?

– Для любого вокалиста педагог по специальности – царь и бог. Я другого профессора для себя не представляю. Тут должно быть полное доверие, должен сложиться тандем. Моя семья была далеко, и Галина Трофимовна воспитывала меня не только профессионально, но и по-человечески. Театр – сложный организм. Недостаточно прийти мальчиком-одуванчиком и красиво петь. К жизни в коллективе тоже нужно быть готовым.

Когда я впервые спросил её, какой у меня тип голоса и стоит ли вообще этим заниматься, она посмотрела на меня из-за рояля и сказала: «Молодой человек, я не знаю, как всё сложится, но могу сказать одно: у вас очень красивый тембр голоса». Для певца тембр – важнейшее качество.

– Кто еще из педагогов на Вас повлиял?

– Сейчас, уже имея собственных студентов, я понимаю, насколько сильной была Казанская консерватория. Наши преподаватели были практиками – для студента это имеет огромное значение.

Очень важным человеком для меня стал пианист Александр Аркадьевич Михайлов. Мы с ним объездили пять конкурсов, и это были не просто конкурсы – глобальные вершины. Вместе с Галиной Трофимовной мы подготовили несколько программ и потом меняли их в зависимости от требований.

Ирина Константиновна Архипова тоже в меня поверила, взяла под свое крыло. Благодаря концертам, где она представляла молодых певцов, нас увидели в Москве, в Большом театре. Меня звали в Большой уже с четвертого курса, но я имел дерзновение сказать: «У меня еще диплома нет. Подождите годик, потом я приду».

– С какими чувствами Вы вспоминаете студенческие годы?

– Было горение, желание, фанатичный настрой. Никаких шагов налево-направо – только прямо, только специальность. Я сам приносил какие-то немыслимые арии – не ждал, пока педагог задаст.

Лекции начинались в девять, до этого с восьми нужно было одолеть общее фортепиано. На специальности я всегда занимался последним, чтобы за мной оставался класс. После урока я запирался там и пел до десяти вечера, а потом ехал в общежитие.

Бытовые условия были сложные. Сначала в комнате общежития нас было, по-моему, шестеро, потом мы жили вдвоем, а после конкурса Глинки меня поселили одного в бывшей сушилке – маленькой комнате, где можно было отдохнуть. Такая школа жизни.

В самой консерватории была атмосфера поддержки, мне помогали с поездками на конкурсы. Я был абсолютно счастливым студентом. В становлении профессии, считаю, у меня все сложилось идеально.

– Какая из наград для Вас особенно ценна?

– Особой мечтой всегда был конкурс имени Глинки. Он казался чем-то недосягаемым: у него огромная история, его лауреаты – поколение певцов, на чьих плечах стоит мое поколение. Ирина Константиновна Архипова тогда возглавляла конкурс.

Какое-то божье провидение, что в 1999 году этот конкурс проходил в Казани. Как говорится, дома и стены помогают. Участников поселили в санаторий: на сон, на режим, чтобы мы могли спокойно готовиться. К конкурсу мы отнеслись очень серьезно. Глинку вообще очень сложно петь: это такая смесь итальянской музыки с русским словом. И на мою гиперответственность всё это накладывалось. Гран-при этого конкурса для меня, конечно, очень дорог.

А вот после конкурса Чайковского у меня появились первые седые волосы. Я уже был солистом Большого театра, шел мой первый сезон. Накладывалась собственная ответственность, груз самого конкурса и ощущение, что в театре тебя под микроскопом разглядывают: должен, должен, должен. Конкурс проходил в Колонном зале Дома союзов, рядом с Большим театром, и на турах было много интересующихся. Со мной были Галина Трофимовна и Александр Аркадьевич, мы вместе репетировали. Эта поддержка была очень важна.

– Когда Вы впервые вышли на сцену Татарского театра оперы и балета?

– В конце третьего курса я прошел прослушивание, и меня взяли в стажерскую группу. Первое моё появление было в Реквиеме Верди. Это произведение мы пели вместе с Галиной Трофимовной: я исполнял басовую партию, а она – партию меццо-мопрано. Потом были Анджелотти в «Тоске», Пимен в «Борисе», Базилио в «Севильском цирюльнике», Коллен в «Богеме». После конкурса Глинки я впервые поехал за границу – в Голландию с казанским театром.

– А когда Вы впервые вышли на сцену Большого театра?

– В 2001 году я стал солистом Большого театра. Помню, когда впервые вышел на Театральную площадь и увидел этот театр, коленки стали как желе. Это было что-то недосягаемое! Люди, которые казались богами, вдруг приглашают тебя за один стол в буфете и обсуждают с тобой театральные дела – фантастика! Но это происходит не сразу: ты проходишь через много фильтров, постепенно вливаешься в коллектив. Для певца очень важна подготовка, благодаря которой рождается уверенность. Это то, что всегда слышно в голосе, это то, что постепенно превращает артиста в личность.

Мой первый спектакль в Большом – «Иоланта», партия короля Рене: были спевки, уроки, сценические репетиции, но полноценной оркестровой репетиции на сцене, помню, не было. И еще мне принесли сапоги Владимира Маторина: у него 45-й размер, а у меня 42-й. В носы набили газеты. Вот таким был мой дебют в Большом! Потом достаточно быстро я исполнил партии Кончака, Гремина, Досифея, Реквием Верди. А в 26 лет я спел в Большом театре Бориса Годунова. Сначала в Казани спел, а через неделю-полторы – в Москве.

– Повлиял ли на Вас Федор Шаляпин, ведь Борис Годунов тоже был его коронной партией?

– Такую крамолу скажу: не могу утверждать, что сильно повлиял. Я смотрел записи Нестеренко, в Казани видел многих певцов в роли Бориса на Шаляпинском фестивале: большое впечатление произвел Владимир Огновенко. Во времена Шаляпина было понятие «певец-творец». Время было другое, и певец мог позволить себе больше свободы. Сейчас нужно быть творцом в рамках того материала, который исполняешь.

– Как Вам удается совмещать работу в Большом театре и в Казани?

– Исторически сложилось, что, даже уезжая на зарубежные гастроли, я надолго Казань никогда не оставлял. Здесь я чувствую себя как дома. Сейчас театр, зная мой профессиональный уровень, идет навстречу.

– Есть ли партии, которые Вы еще мечтаете исполнить?

– У меня в репертуаре около тридцати партий. Я люблю все свои роли и люблю ими заниматься: не просто выучил, спел, поставил галочку и забыл. Мне нравится их взращивать, смотреть, во что они превращаются со временем. Если сравнить моего Бориса Годунова в молодости и сегодня, будет заметна большая разница: меняется жизненный опыт, и всё, что происходит с тобой, проецируется на партию. В русской опере очень многое зависит от интонации слова: сегодня она одна, завтра другая.

– На каком языке Вам удобнее петь?

– В основном я пою на итальянском и русском, но приоритет, конечно, за русским. Игра интонации в слове возможна в полной мере на языке, которым ты владеешь в совершенстве. Одно слово имеет много значений: важно, что ты в него вкладываешь, как вздохнешь, как сегодня себя чувствуешь. «Борис Годунов» – это синтез вокала и драматической игры. А в «Набукко», например, предельно сложная техника – там ты сосредоточен на том, как все выстроить.

– Вы работали с разными режиссерами и дирижерами. Чье видение Вам ближе?

– Я по натуре консерватор, поэтому мне ближе классические постановки. Или пусть они будут модерновыми, но несущими смысл. В Германии у меня был «Набукко»: титульный герой въезжал на экскаваторе, а я, Захария-пророк, выходил из холодильника с взрывчаткой в руках. Для меня это был какой-то набор нелепых штампов.

Другой шок – «Евгений Онегин» в Германии: на балу у Гремина Татьяна представала старухой на транквилизаторах, а сам бал происходил в черном, будто после пожара, лесу. Мне важно, чтобы в постановке оставался автор, его идея, а не только режиссерский эпатаж.

При этом я не могу назвать одного любимого режиссера или дирижера. Я отталкиваюсь от собственного опыта и приспосабливаюсь к предложенной схеме. Когда певец наполнен и понимает, о чем поет, зал это чувствует.

– Как Вы готовитесь к выходу на сцену? Есть ли у Вас ритуалы?

– Наша профессия – что называется, строгого режима. Перед спектаклем мне нужно спокойствие, умиротворение, чтобы собраться, сконцентрироваться. Если начинают дергать или что-то отвлекает извне, я раздражаюсь. В идеале перед спектаклем должен быть «пижамный день»: поел, поспал – как у спортсменов. Голос – отражение здоровья, потому что мы поем не только голосом, но всем организмом. Как скрипка – она же вся вибрирует. Я знаю свой распорядок по часам. Если спектакль в семь вечера, то после половины второго-двух я ничего не ем. В театр всегда прихожу рано, чтобы все проверить и избежать неожиданностей. Я по знаку зодиака дева, поэтому у меня всё должно быть на своих местах, и в профессии в том числе.

– Что сегодня изменилось в работе оперного певца?

– Время сжимается, и творчество порой превращается просто в работу. У дирижера есть партитура, но не всегда есть время вникать в какие-то индивидуальные интонационные изыскания певца. Счастье, когда все совпадает, и от спектакля действительно получаешь удовольствие.

Кроме того, сейчас певец должен быть предельно универсальным: сегодня одна опера, завтра совсем другая. Но голосу и голове нужно перестроиться, к каждой партии нужно подготовиться. Мне кажется, раньше гигиена голоса и размеренность больше учитывались.

– Сколько времени, на Ваш взгляд, нужно для подготовки большой партии?

– Я пришел в Большой театр в 2001 году, а Бориса Годунова спел в декабре 2002-го. Сначала выучил ноты, потом прошел отпуск, партия, как говорят, «отлежалась»: я эмоционально успокоился, из-за каких-то нот перестал переживать. А после отпуска я три с половиной месяца вводился в спектакль. Не за три дня! За это время я напитался и книгами, и музеями Кремля. Даже с казанскими любителями оперы обсуждал, каким был Борис, что он совершил, а чего, может быть, не совершал. Это осталось во мне на всю жизнь.

А сейчас иногда хотят сделать все за считанные дни. Но партия должна созреть, стать твоей, не просто написанной, а сказанной от первого лица. Как с хлебом: чтобы его испечь, тесто должно подойти – это технология. Нельзя бесконечно сокращать время и ждать того же результата.

Я часто вижу талантливых ребят, которые пашут с каким-то зверским трудолюбием, вкладывают в профессию силы, здоровье, энергию. А их труд порой воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Знаете, сколько нервов, сколько крови это стоит – на серьезном уровне подготовить новый материал? Сколько нужно потратить себя? Мы много отдаем, и нужен возврат. Не только от публики, но и от окружения. Сосуд опустел – его надо снова наполнить, чтобы было, что отдавать дальше. Профессия музыканта – это забег на длинную дистанцию. Театр – искусство впечатления: зритель уходит со спектакля не с набором нот в голове, а с неким общим чувством. Не хочется, чтобы из-за вечной гонки и коммерции оперное искусство превращалось в озвучивание материала.

– Что необходимо молодому музыканту для профессионального роста?

– Кнут и пряник. Кнут должен быть внутри самого музыканта: дисциплина, режим, ответственность перед собой. Если занимаешься этим делом, нужно делать на совесть. А пряник должен быть извне. Мы и так зачастую грызем себя – переживаем за каждую не так взятую ноту. Слово поддержки напитывает человека, дает силы преодолеть тревоги. Это важно, чтобы человек мог долго расти в профессии. И еще важно беречь индивидуальность.

– Если бы Вы могли вернуться в прошлое, какой совет дали бы себе – юному музыканту?

– Наверное, здесь два варианта ответа. Мажорный – «не бойся». Владимир Андреевич Атлантов когда-то сказал мне, что есть такой завет: «Не бойся». Певец и так много от чего зависит: от собственного здоровья, от атмосферы, от людей рядом... А еще и излишняя старательность и перфекционизм иногда загоняют в рамки: «А достоин ли я? А могу ли?» Этот комплекс самозванца надо искоренять и у студентов.

А минорный вариант такой: если бы я знал, как изменятся театр и отношение к профессии, возможно, не стал бы этим заниматься. Это очень сложная профессия: со стороны красиво, а внутри – большой труд. Мне хотелось бы сохранить в ней то творчество, в котором я вырос.

– Что для Вас сегодня значит Казань?

– Я очень люблю сюда приезжать – как домой. Здесь в меня поверили – сначала в консерватории, потом в театре. И эта вера, эта любовь продолжаются. В Татарском театре оперы и балета всегда было профессиональное уважение. Люди разные, но я не помню каких-то склок или скандалов. А из такого благостного расположения рождается и качество спектакля, и качество работы певцов, оркестра, балета. Если бы не Казань, я не знаю, был бы театр в моей жизни. Если бы не Галина Трофимовна, не знаю, состоялся ли бы я как певец. Сейчас оборачиваюсь назад и понимаю: всё было не просто так.